Статья

Индустриальное наследие Урала

Интервью с Константином Бугровым

Серию интервью в рамках проекта «Исследование индустриальности» продолжает разговор с историком, профессором, исследователем «индустриальной идентичности» Константином Бугровым: о памятниках федерального значения, о ситуации в городах Свердловской области и о хипстерском урбанизированном спросе на культурную программу.

— Как вы считаете, как много бывших индустриальных пространств могут быть использованы для целей новой культуры в городах Урала, допустим, Челябинске?

— У этого вопроса есть две стороны. Конечно, с одной стороны, промышленных пространств очень много. С другой стороны, сколько из них бывших? Таковых на самом деле мало, потому что большинство из них продолжает работать. Возьмем примеры из Екатеринбурга. Вот несколько объектов: Мукомольный завод («Мельница Борчанинова»), «Уралкабель» и «Уралтрансмаш».

Что касается первой площадки, то ее снесли и строят на ее месте жилые массивы. Но при этом сохраняют элементы старых зданий, видимо, с целью увеличения стоимости жилой площади. Тем не менее, это уникальная ситуация, характерная скорее для Москвы или даже лучше. Но это нехарактерный случай для Большого Урала.

Далее, «Уралкабель». Его цеха сносят. Но не будем забывать, что это не венец промышленной архитектуры. Это бывший ДК Верх-Исетского металлургического завода. Он сделан в конструктивистском стиле. Во время эвакуации в нем оборудовали завод. Потом УГМК собирался все снести и построить жилье. Сейчас вроде бы цеха снесли, а старый ДК сохранят и вернут ему какую-то культурную ценность.

— Это просто такое волюнтаристское решение компании или целенаправленная политика?

— Это, конечно, волюнтаристское решение компании, но принятое под давлением общественности. Если все пойдет по плану, его в итоге действительно не снесут, а сохранят.

— Также как это удалось с «Мельницей»?

— С «Мельницей» удалось, поскольку с ней было проще. Это памятник федерального значения, а значит его нельзя сносить, поскольку тогда это вероятно было бы грубым нарушением закона. На территории «Трансмаша» по-моему тоже находятся памятники областного значения. Я не помню точно, но, по-моему, старые цеха завода Ятеса, которые должны были сносить, сохранены. Государство в данном вопросе может просто присвоить статус памятника, а потом надзирать за его соблюдением.

not loaded

— Что там за жилой комплекс?

— «Трансмаш» весь полностью срыли. Сейчас там кто-то из крупных застройщиков, только я не помню, кто именно, строит огромный жилой комплекс. Первую очередь уже подняли. Через три года никто и не вспомнит, что там когда-то был завод «Трансмаш». Население района и, в частности, улицы Свердлова увеличится в несколько раз. Это на восточной стороне. За хлебокомбинатом «Смак». Оттуда можно увидеть старый цех завода Ятеса. А за ним и котлован и стройплощадку.

Но повторюсь, что это нехарактерная ситуация. В этом специфика Большого Урала. Это, в отличие от Москвы и Подмосковья, постиндустриальный регион с ярко выраженной индустриальной спецификой. Если уехать из Екатеринбурга, то это особенно хорошо видно — по большей части заводы работают. Есть несколько случаев, когда они пустуют, но в большинстве случаев сохранение индустриального наследия связано не со смертью завода, а с его активной работой, когда у хозяина предприятия есть деньги на проведение культурной программы или, может быть, на музеефикацию части своих площадей.

Сейчас единственный пример на всем Большом Урале, когда пытаются трансформировать целый комплекс старого завода в культурное пространство, — это старый Сысертский завод. Я не был там с тех пор, как программа началась. До этого завод выкупил частный собственник и собирался его снести или как-то перепрофилировать. А что сейчас, с этим разобрались?

— Не до конца. Он до сих пор находится в частных руках, но муниципалитет активно пытается эту историю использовать. Более того, мы их будем привлекать для участия на форумах, чтобы они поделились своим опытом, потому что они выходили с этим проектом на конкурс Минстроя. Но у них не получилось. Причем, надо заметить, что им проект делала известная Наринэ Тютчева. Представьте себе масштаб для Сысерти! И не получилось! Поэтому одна из задач — привлечь сюда Минстрой с тем, чтобы такие вещи продавливать через них. Там в конкурсе победили «Аллея ветеранов» и реконструкция набережной. Это хорошие вещи, но не историческое наследие.

— Понятно. Другой пример — это ударная сила индустриального наследия Урала, завод имени Куйбышева в Нижнем Тагиле, он же «старый демидовский завод». Он разрушается, потому что для его содержания нужны средства, которых нет даже у крупного и мощного Нижнетагильского музея-заповедника. Он реально стоит заброшенный. Но это очень ценный памятник, он имеет охранный статус и там нужна музеефикация.
В Челябинской области, кстати, примерно так же — почти все предприятия работающие. И в Пермском крае так же. Возвращаясь к нам, в Свердловскую область, главный пример — Уралмаш. У него большая часть помещений, насколько я знаю, пустует, включая исторические старые корпуса, — они памятники архитектуры, те, которые за проходной расположены. Я, честно говоря, не знаю, кто там сейчас собственник, потому что Уралмаш поделен на несколько частей. Теоретически, на мой взгляд, это готовый пример для того, чтобы этим заниматься. Он совершенно образцовый, у него великолепная репутация, великолепное реноме. И, соответственно, прекрасный бренд, очень узнаваемый. Если предлагать вариант перепрофилирования, то это, конечно, должно затронуть старую часть Уралмаша. Правда, я не знаю точно, насколько она сейчас реально загружена. Скорее всего, не очень загружена.

— Вы же лучше меня представляете города Свердловской области? Ситуация в центрах этих городов аналогична?

— Я скажу так, как я вижу ситуацию со своей стороны — со стороны практикующего историка. Городу тогда хорошо, когда работают заводы. Если завод не функционирует, его можно начать переприспосабливать. Это мало что даст, потому что путь у него будет только один — во мглу ада. Как, например, в Кизеле. Не были в Кизеле? Умирающий район между Лысьвой, Качканаром и Березниками. Там когда-то были угольные шахты. Но они закрылись еще в 60-е годы прошлого века, и регион начал испытывать депопуляцию. Это редчайший случай для советского времени. Никакая культурная стратегия не помогла. Сколько Пермский край не пытался этот район спасти, ничего не получилось. Население города втрое уменьшилось за последние 15 лет, то есть там произошла катастрофа. Район пустеет. Перепрофилирование в российских условиях, на мой взгляд, — это стратегия, которая хорошо работает, когда уже имеется ветер в парусах.

В Екатеринбурге за последние десять лет, как мы можем наблюдать, растет хипстерский урбанизированный спрос на культурную программу. Отсюда уральская индустриальная биеннале, огромный рассвет музеев за последние годы. Это хорошо видно по траектории трудоустройства выпускников истфака. Еще десять лет назад наиболее желанной была школьная траектория — масса народа уходила в школу, а последние лет пять-шесть все больше и больше на себя оттягивают музеи. Это косвенное свидетельство роста культурной повестки.

not loaded

— И при этом есть исследование Шанинки [Российские региональные столицы: развитие, основанное на культуре. Москва: МВШСЭН (Шанинка); благотворительный фонд Владимира Потанина, 2018 — ред.]. Оно, на мой взгляд, абсолютно оправданно, причем оправдано статистикой. Следуя ему, в хипстерской жизни большая разобщенность. У нас мало территорий, прошедших ревалоризацию. Если сравнивать, например, с Тулой, то там под 40 тысяч квадратов, у нас всего 9 тысяч квадратов. Они заполнены очень маленькими помещениями, разбросанными по всему городу. Впрочем, с появлением Синара Центра, я думаю, эта статистика увеличится. Но это все равно не соответствует тому потенциалу, который есть у города.

— Не соответствует еще и потому, что большая часть площадей — действующее производство. Например, в малых городах развитие возможно не в самом месте производства, а в дополнение к нему, когда какой-то могущественный владелец передаст часть цехов, которые ему больше не нужны под культурную программу. Нечто подобное произошло в Верхней Пышме, на плечах у богатейшего хозяина УГМК. Это, конечно, не является промышленной ревитализацией.

— Это вы про военный музей?

— Конечно, но ситуация показательная, потому что на базе Уралэлектромеди в итоге появился огромный культурный феномен. К нему, наверное, по-разному можно относиться, но это очень большой объект, и он сделан был полностью за частные средства. Он, в общем и целом, сильно изменил культурное лицо Верхней Пышмы. Сейчас вокруг него начали открываться другие объекты. Группа заводов вкладывает деньги в развитие культурной программы. Теоретически выставка могла располагаться, допустим, на базе исторических цехов. Или могла быть создана экспозиция, посвященная производству. Или культурные мастерские, или что-то еще, но при поддержке и под рукой этого могущественного хозяина.
Нечто подобное, насколько я понимаю, начало происходить на Уралвагонзаводе. В эпоху его самостоятельности, когда начали появляться УВЗ-шопы (магазины сувенирной продукции Уралвагонзавода), начал раскручиваться военный туризм. Плюс к этому должен был появиться доступ для туристов в старые заводские цеха. Это, например, знаменитый большой конвейер, где был легендарный «танковый поток» 1940-х годов, конвейерно-поточное производство на вагоностроительном конвейере в годы Великой Отечественной войны. Далее, обед в заводской столовой и потом возвращение на полигон. Эта культурная программа не состоялась в том виде, как должна была быть, но, тем не менее, типологически это было то же самое. Возникла та идея не потому, что УВЗ ослабел и распродает мощности, а потому что он, наоборот, сильный, и он начинает создавать культурную программу, которая добавляет ему ценности. Вот такая стратегия мне представлялась бы более реалистичной, чем быстрое замещение этих промышленных гигантов «умными» кластерами. Потому что если гиганты остановятся, за ними рухнет региональная экономика и на пепелище уже некому будет потреблять культурные блага.Речь в смысле перепрофилирования, наверное, может идти о старопромышленном наследии, то есть маленькие сооружения, архитектура красного кирпича конца XIX-го века. Например, Кушвинский завод. По-моему, он сейчас просто изумительный. Красный кирпич, старая электростанция. Это очень красиво. В Челябинской области ярчайший пример такого рода — знаменитая гидроэлектростанция «Пороги» первого в России ферросплавного завода начала XX века. Она севернее Златоуста, за городом Куса. Не очень удобно до нее ехать, но она очень ценная. Она ценна тем, что сохранилась в первозданном виде, то есть там машинный цех такой, каким он был в 1910-м году. Ее должны были вывести из эксплуатации. Местный предприниматель ее долгое время сохранял — открыл там гостиницу поблизости и лет 15 поддерживал жизнь и давал работу. Но что-то у него пошло не так — сейчас гостиница закрылась. Я не знаю, какова сейчас судьба гидроэлектростанции. Когда мы там были несколько лет назад, там можно было постучать, рабочий открывал дверь, и вы могли походить по цеху бесплатно или за символическую крохотную плату. Можно было осмотреть машинный зал в том виде, каким он был в 1910 году. Это очень большая ценность с точки зрения индустриального наследия.

— У нас же есть Кын, например. Туда едут.

— В Кын едут, но он совсем уж «у черта на рогах». Очень далеко.

— Но все равно существует. При этом есть Тагил, который гораздо ближе. Но там разрушающиеся цеха. Почему так? Это вопрос менеджмента?

— Вопрос менеджмента существует всегда. Менеджмента и сложившейся социально-экономической конфигурации. В Перми везде видны остатки большого промышленного наследия, попытки взять штурмом культурные высоты в эпоху культурной программы. В Перми, насколько я понимаю эту программу, были специалисты, призванные быстро решить вопрос. Строить что-то будет дорого, они решили, что организуют фестивали. И дешево, и мило.

— В какие годы это было?

— Это эпоха Чиркунова [Олег Чиркунов — губернатор Пермского края в 2005–2012 гг. — ред.]. Тогда был Гельман в Перми и все, что с ним связано. Эти следы мы наблюдали в Лысьве, и эти следы мы наблюдали в Кунгуре, когда звучало: «Давайте создавать фестивали, музейные экспозиции без потока инвестиций, только на креативности. Мы получим новые экспозиции, и они дадут добавленную стоимость». Работу провели очень большую, что в Лысьве, что в Кунгуре, но, к сожалению, эти города от того не стали богаче. То есть культурная Лысьва – очень важный промышленный город, бастион с богатой историей – менее процветающая, чем тот же Качканар, где не занимаются культурной политикой, но зато там процветающий ГОК. Качканар — богатый город, крепкий, хороший. Тагил еще лучше, еще богаче.

— То есть сейчас существует туристический поток в Лысьву, Кунгур?

— Я не замерял, нам предстоит все это еще изучать. Насчет Лысьвы я не уверен. Город очень интересный, но расположен не очень удачно. В Кунгур есть определенный поток, генерируемый фестивалями, например, фестивалем воздухоплавания.

— То есть он проходит?

— Он проходит. В этом году мы ездили летом всей семьей. Конечно, он не такой как ожидалось, крупный, но он проходит. Два палаточных городка их обслуживают. В Кунгуре не забронировать место в гостиницах под эти даты — существует культурный спрос. Другое дело, что сам Старый Кунгур красив. Трудно сказать, насколько много муниципалитет от этого выигрывает.

— Ты говорил, что там видны усилия, которые предпринимались по окультуриванию этого наследия. Это о чем?

— Музейные экспозиции и работающие фестивали. Их создавали специально в рамках этой программы.

— То есть фестиваль воздушных шаров — это специально созданный фестиваль?

— Там, как я понимаю, была установка: пусть у Кунгура будет свой фестиваль. Потому что просто в Кунгур никто не поедет, а на фестиваль, может быть, и поедут, а заодно и еще что-нибудь посмотрят. В Лысьве тогда сделали Музей каски. Переформатировали старые музейные экспозиции из такого заскорузлого, провинциального исторического музея — в модный. Но завод-то стоит, правда, уже разрушается. Огромную ценность имел Шуховский цех, фабрика конструкции инженера Шухова была уникальной — спилена в металлолом в начале 2000-х годов и больше ее нет. Пустует огромный конструктивистский Профтехкомбинат — выдающийся памятник архитектуры. И многое другое. Фестивальная стратегия не позволила заменить собой и эффективно спасать твердую матчасть. В Свердловской области не было такой амбициозной культурной программы, но зато по большей части материальное наследие сохранилось в лучшем состоянии.

— В лучшем, потому что оно работает?

— Потому что оно работает или потому что у города богатые хозяева, богатая промышленность.

— По поводу хозяев городов, в Выксе есть характерный пример. Выкса тоже сильно замкнутый город, зависящий от заводов. Появился фестиваль Арт-Овраг и убыль населения остановилась. Я сейчас не беру ценность культурных программ. Самое главное, что в городе появилась заинтересованность, и сейчас муниципалитет уже выходит с инициативой на ОМК, например, они подают в Минстрой на конкурс. У них там тоже Шуховская башня. Она, а также чугуноплавильный цех. Они их переоборудуют. Это у них проект в Минстрое. Из этого будут делать арт-квартал. В городе появилась такая зацементированность. Насколько у хозяев уральских городов есть потребность в этом? Существует ли депопуляция?

— Депопуляция существует. И сильная депопуляция. Есть исследования, которые показывают очень четко депопуляцию. И не только в таких городах, как Кизел. Там понятно, необратимый процесс — ресурс кончился и какие там возможности? Угольный карьер? А в 1990-е годы депопуляции подвергались такие центры, как Нижний Тагил и Березники, это города по меркам европейской части России класса областных центров, с могучим, прибыльным производством. Металлургический комбинат, химический комбинат, калийные рудники… Очень крупные города, оба с вузами, либо с филиалами крупных вузов. Оба с крупными театрами. Тагил потерял 100 тысяч человек — это очень много. Опять же раз на раз не приходится, потому что Магнитогорск вообще не потерял. Такова сила металлургического комбината — он не испытывал спада производства, и 1990-е годы прошел незаметно. Это редкий случай.

— Просто Тагил больше и более диверсифицирован.

— Тагил диверсифицирован, там удар по Уралвагонзаводу пришелся, который в 1990-е годы прозябал — вот он и дал этот отток населения. Из Каменск-Уральского также был отток. Из Первоуральска не было большого оттока.

not loaded

— Вот они и озаботились.

— Озаботились, потому что у города могущественный завод-«хозяин», сейчас там реализуется амбициозная программа. Видели, как сейчас выглядит Первоуральский новотрубный завод?

— Да, конечно! Специально ездил по приглашению ПНТЗ.

— На Новотрубном заводе, насколько я знаю, не сохранились старейшие цеха. Зато он выглядит как вузовский кампус.

— В Первоуральске я вижу эти усилия.

— У меня жена из Первоуральска. И я наблюдаю его с 2008 года. Первый раз это был, как мне показалось, кошмар — умирающий, усталый город. Сейчас совершенно другая ситуация. Это, кстати, один из городов области, где ведется новое строительство. Все это результаты, главным образом, того, что у города очень богатое якорное предприятие, очень могущественный завод.

— Заинтересовано в сохранении человеческого капитала?

— Да, да.

— Насколько, допустим, ТМК Полевского заинтересовано в сохранении человеческого капитала?

— Насколько я понимаю крупнейших собственников, которые работают со Свердловской областью, они все заинтересованы. То есть за каждым из них идет шлейф культурных проектов. Вопрос в том, где они реализованы? ТМК, в основном, реализовывало их здесь, в Екатеринбурге, хотя и в Полевском проведена очень большая работа. И, по-моему, частным образом, без, государственной поддержки. Тоже самое УГМК делал в Верхней Пышме. Нечто подобное, видимо, собирался делать Уралвагонзавод при поддержке тогдашней администрации в Нижнем Тагиле. То есть по Тагилу прокатилась волна ремонта, построили набережную, смогли убрать гопников с Лисьей горы и отремонтировать башню — она перестала быть туалетом. А дальше, кажется, все затормозилось. Нижний Тагил собирался двигаться куда-то в том же направлении. Если помните, тогда биеннале часть мероприятий провела в Нижнем Тагиле — было очень здорово, ездил, смотрел. Классно! Не знаю, насколько это им помогло.

— Жаль очень Парк демидовский, конечно.

— Он уникальный. Такого нет ни в России, ни за ее пределами. Там нужна какая-то стратегия.

— Там, конечно, не обойтись культурным кластером.

— Каменск-Уральский — то же самое. Может быть, сам Челябинск, не знаю точно. Челябинск город богатый, процветающий, а с культурной политикой там швах, если называть вещи своими именами.

— Мы были в Челябинске, ездили на Свободу-2. Очень интересно. Более того, они вместе с «Флаконом» начинали это делать — там все очень по разумному организовано, очень хорошо все. Но это абсолютно частная инициатива, не интересная никому в городе. К сожалению, в Екатеринбурге та же самая история. Просто у нас свои корпорации есть, богатые, которые способны эти вещи делать. В Челябинске этого нет, поэтому Свобода-2 и какие-то совершенно мелкие пространства то умирают, то возрождаются. Совершенно удручающее впечатление от архитектуры Челябинска.

— В Челябинской области я видел один пример цветущего промышленного города — это город Сатка. А Сатка — это завод «Магнезит». В Сатке два предприятия. Старая Сатка, она такая, дореволюционная, — там металлургический завод, он очень красивый, стоит на берегу пруда с видом на горы. Но богатое предприятие там «Магнезит». И основная Сатка — Новая Сатка, и она относится к «Магнезиту».

— Вот еще характерный пример деятельности предприятия, озабоченного депопуляцией.

— Мы в Сатке провели некоторое время, и выглядела она очень изящно, красиво, совершенно неожиданно для меня, при том, что «Магнезит» — это предприятие по уральским меркам в числе гигантов вроде бы и не числившееся.

— Иногда это и вопрос людей, но, к сожалению, в Свердловской области я пока не вижу таких примеров.

— Уралмашевская ситуация такая же. Там старый завод, а к нему прилегает исторический центр, это бремя. И никто не понимает, что с ним делать. Сейчас гостиницу «Мадрид», говорят, передают в аренду китайцам. Непонятно, что делать. Например, через Площадь 1-й Пятилетки идет низкий поток. Низкая плотность населения из-за того, что завод не работает, как раньше. Мало людей проходит через площадь. Там нужна какая-то культурная политика, охватывающая и завод, и то, что по эту сторону проходной. Понимаете, ценность старого Уралмашзавода такова, что у меня и слов-то нет ее передать, это величайшее предприятие с изумительной историей. Если бы меня спросили, кто кандидат на политику перепрофилирования, я бы сказал, что Уралмаш — это наиболее очевидный. Но мы себе представить не можем, какая финансовая сила должна быть, чтобы все это реализовать.

— Может быть, и не особо большая. Я разговаривал с Наринэ Тютчевой по поводу ее проектов, например, о Трехгорке, но даже собственник не знал, что сделать. Организовал конкурс, он были шестыми на ревалоризацию, причем в условиях конкурса был полный срыв Трехгорки. Наринэ со своим бюро пошли против условий конкурса, они сделали проект ревалоризации. Именно этот проект выиграл, потому что она им объяснила очень просто: если ты сейчас снесешь эти постройки, у тебя будет земля, которая тебе будет стоить денег, а если у тебя останутся здания, то грянет кризис, и ты сможешь что-то с этим делать. Это был 2008 год. Он потом говорил: «Спасибо тебе огромное».

— Но она небольшая. В Москве много примеров старой краснокирпичной архитектуры. У нас перепрофилировали здание бывшего завода. Там, правда, его плохо видно с улицы, из-за махины, которая перед ним стоит, но тем не менее.

— Галерея «Главный проспект»?

— Галерея «Главный проспект». Более или менее начали соображать, что это имеет ценность. Но это маленькие цеха. Крупная советская архитектура она, понятно, не ценится. Не было более ценного памятника промышленной архитектуры, чем ЗиЛ, но от него ничего не осталось, через пять лет никто не будет помнить, что он там был. Грустно. Наверное, можно было распорядиться как-то эффективнее наследием.