Статья

Современное искусство и индустриальное наследие, Красноярск

Интервью с Петром Ивановым

В рамках проекта «Исследование индустриальности» Петр Иванов, урбанист и социолог, рассказал о современном искусстве Красноярска сегодня, о фазе переосмысления, а также о проблемах развития креативных кластеров в городе.

— Красноярск был первым городом в стране, где современное искусство стало публичным, потому что с 1995 года здесь проходит Красноярская музейная биеннале. Какое значение для Красноярска имеет современное искусство сегодня?

— Безусловно, какое-то значение имеет. Хотя, если говорить о музейном центре «Площадь Мира», которое в народе называют «Музей на Стрелке», то они находятся в фазе переосмысления своего взаимодействие с городом. Причина в том, что Красноярск, действительно, город какого-то удивительного количества стрит-арта и художников, которые что-то делают с городом. Это граффити, инсталляции, какие-то объекты. При этом сложный момент, что все это очень рано началось и началось в таком очень сильно концептуальном ключе, заточенным на художественную тусовку. Город выступает некоторой сценой... река может выступать сценой, но эта сцена не факт, что обязательно выходит за пределы осмысления внутри музея, и остается внутри сообщества художников, сообщества кураторов. При том, что в отличие от, например, пермской «культурной революции», это не подавалось как некоторая трансформация города, не было идеи, что современное искусство что-то делает с Красноярском, что действия художников преображают город. С другой стороны, периодически возникают какие-то объекты, которые оказываются важными для города и которые закрепляются в повседневном восприятии не только художников. Сейчас, кстати, группа кураторов из музея «Площадь Мира» и резидент этого музея, общественная организация «Интерра», выиграли потанинский грант. И они как раз хотят ответить на этот вопрос, как выйти в город не как на сцену, а реально преобразить город.

— Это важный стратегический вопрос, а что происходит сейчас с точки зрения тактики?

— С другой стороны, есть Бертран Гослен, который тоже интересные штуки делает в плане искусства в городе: работает с удаленными районами, делает там какой-то очень интересный паблик-арт. Другими словами, есть достаточно большое количество внебиеннального паблик-арта, который во многом создает достаточно насыщенную паблик-арт сцену Красноярска. Но, опять же, есть некая инфраструктура, которая направлена на то, чтобы какие-то уникальные объекты появлялись в районах, в городе, и, при этом, это могут быть как объекты искусства так и функциональные объекты, но уникального художественного дизайна. Лодки, в которых можно сидеть на набережной реки Кача, — совершенно замечательный, с одной стороны, арт-объект, а с другой — функциональный объект, активно используемый местными жителями. Но, опять же, тут есть некоторый градиент от функционального объекта к объекту искусства. И иногда сложно расщепить, иногда это легко расщепляется... Наверное, просто это некая странная лавочка, но, возможно, ее сделал человек, который в том числе делает какое-то искусство. Но, так как это параметрическая лавочка, это еще не объект искусства. И хорошо что есть развитая инфраструктура — музеи, биеннале, конкурс «Искра», другие мероприятия. Нельзя сказать, что это централизованная деятельность по трансформации города с помощью искусства. Скорее, прорастающая из разных сфер и закрепляющаяся в разных институциональных формах история. У нас при этом даже есть примеры интересного развития территории с помощью «художественно-дизайнерской акупунктуры» — большое муниципальное благоустройство приходит на набережную уже упомянутой реки Качи. У нас такая маленькая речка в центре течет. Очень изящная и прекрасная. И там в течение нескольких лет оказались сосредоточены вкрапления паблик-арта, объектов художников и молодых архитекторов. И это развилось гораздо, на мой взгляд, органичнее и благоприятнее, чем если бы это создавалось в рамках единого проекта или какого-то стандарта благоустройства.

— Это можно назвать уникальной средой?

— Действительно, получалась некоторая уникальная среда и получилась она как ненадуманная, не перепродюсированная каким-то умом планировщика, архитектора, и, при этом, комфортная с точки зрения использования, с точки зрения взгляда на нее. Но на это ушло несколько лет — лет пять — и где-то, наверно, полкилометра или даже километр набережной. Такие моменты я редко где наблюдал, потому что у нас есть некоторая страсть к гигантизму во всем и к каким-то масштабным решениям, которые не всегда удачны.

not loaded

— Как воспринимать это наследие — как материальное или как нематериальное?

— Сложно. В каком-то ментальном смысле это относительно тяжелое наследие. Мы делали такую работу по образу Красноярска, где исследовали всяких разных десижн-мейкеров городского и краевого уровня на их восприятие того, что происходит в городе. И там возникло очень серьезное расщепление образов. С одной стороны, город описывается как город, в котором чего только нет, такой постиндустриальной город, в котором люди разных родов занятий, религий, национальностей и всего чего хочешь. Вроде как, чем только не занимаются. А когда пытаешься понять, что является основным родом занятий в Красноярске, внезапно оказывается, что это металлургия. Это некоторое рассогласование. Понятно, что оно имеет какое-то очень важное происхождение из советского периода. И не очень понятно на самом деле, как из этого выходить, потому что с этим надо как-то примириться. Потому что нужно как-то признать, что мы уже не все занимаемся металлургией, что это не основная причина того, что мы все собрались в Красноярске. Мы как-то уже без этого обходимся, но при этом, да, как бы есть большое желание у тех, кто принимает решения, думать о Красноярске в контексте больших заводов и больших заводских процессов. Плюс к этому, есть достаточно трудный элемент этого индустриального наследия — это наследие индустриального способа управления. Что есть некий градоначальник, он же тесно связанный с промышленностью промышленник, такой великий и прекрасный. В нашей ситуации таким культовым градоначальником является Павел Стефанович Федирко, при котором город строился. Значит что нужно городу? Нужен Федирко, чтобы город строился как в семидесятые. Понятное дело, что современные экономические и политические условия, и вообще какая-то реальность того, как города развиваются, полностью противоречит этой идее, но при этом таких же мощных примеров того, что может быть стимулом, энергией развития города, кроме личной воли такого большого дядьки, который всем этим руководит и все прекрасно знает, во всем разбирается, и «имеет длинную волю», — вот кроме этого, вроде как, история не может представить примера. Это тоже тяжело.

— А изнутри что-то прорастает?

— Понятно, что эти процессы параллельно существуют, и то, что прорастает, оно скорее несистемное. То есть, это многими властными акторами в городе считывается как какая-то случайная вещь, которая не является сколько-нибудь значимой для ландшафта города. Это все какие-то простые вещи, которые не составляют великой сути, которая была и сейчас просто в таком легком забвение пребывает — но скоро вернутся семидесятые и опять заработает металлургия. При этом, понятное дело, что есть люди которые уже вполне живут не в семидесятых и не мечтой о том, что семидесятые уже скоро, и понятно, что они этим уже занимаются, но опять же возникает логика того, что это достаточно небольшие вещи, достаточно сложные вещи.

— Можете привести пример небольших вещей?

— В Красноярске потихонечку начинают развиваться креативные кластеры, но при этом никто не понимает, как это делать и в чем здесь фишка. Идеология строится на тему того, что мы были, условно, на «Артплее» или на «Винзаводе» в Москве и хотим что-то типа того, потому что это классно. Логика кластера как элемента территориального развития не просачивается на уровень принятия решений, на уровень городской и краевой повестки. [Логика того,] что арт-кластер — это не просто [место], где ходят странные люди и периодически какое-то странное искусство возникает, и [что] это не совсем музей и не совсем уцененный музей в частной собственности — что это штука, которая, в целом, призвана двигать экономику города определенным образом. До такого масштаба размышления и не доходит. Это тоже некоторая проблема, некоторый момент индустриального наследия с точки зрения мышления. Потому что кластер не производит большой красивый трактор — значит он бесполезен. При этом совершенно не обязательно, чтобы в городе где-то еще продолжали производиться большие красивые трактора. Есть этот образ, и очень сложно посмотреть на процессы с точки зрения экономики. При этом, само по себе это материальное индустриальное наследие, конечно, классное… И мы немного работаем с арт-кластером под названием «Квадрат». Это бывший завод фотопленки. Там всем участникам очень интересно, и какие-то детали задают ракурсы и способ фантазии на эту тему. Если это завод фотопленки, давайте мы сделаем какую-нибудь выставку пленочных фотографий резидентов нашего кластера за рабочими местами, чтобы была обязательно пленочная фотография. О'кей. Это какие-то фантазии для названий, фантазии для пиара. Для меня самым хорошим вариантом подобной работы был опыт в городе Тулуне. Там всю дорогу работал стекольный завод, пока не закрылся. И понятно, что как только он закрылся, то сразу все начали грузить на тему того, что нам надо вернуть стекольный завод....

not loaded

— Они действительно наладили старое производство или это эпизодический случай был?

— Они сделали свое собственное производство всяких поделок, украшений, мелких штук из стекла. А дальше оно начало развиваться в сторону такого мощного образовательного и мейкерского центра. То есть, кроме этих печей, где они «выпекают» какие-нибудь значки из стекла в виде бегемотиков, появились 3D принтеры, появился полигон для обучения детей «летать» на квадрокоптерах, которые они до этого напечатали. Это действительно для Тулуна стало очень мощным образовательным центром. При этом по-прежнему ядро всей истории — «Стеклянная сказка Тулуна». И это очень круто.

— Отличная история, тем более я знаю, как это сообщество действовало во время наводнения, я впечатлен. И это хороший случай в небольшой истории постиндустриальности в России.

— Мне кажется, это очень хороший способ работы с этим индустриальным наследием, когда мы рефреймим это — что у нас теперь не новый блестящий трактор, у нас теперь стеклянный значок. А еще и что-то с этим связанное, и к этому тянется, исходя из того, что современность уже другая, но при этом этого не исключает и хранит память об этом.

— В Красноярске пока еще до такого уровня не дошли? И это, в том числе, следствие позиции власти региональный, краевой и городской?

— Я думаю, что не дошли не только потому, что индустриального наследия много: все-таки, Красноярск — это, несмотря на образ металлургии, не моноиндустриальная история. В Красноярске есть множество заводов — это завод холодильников, телевизоров, химические заводы. Все что хочешь. Не было какого-то единого самого главного завода кроме КрАЗа. Тем более, что с «Красноярским алюминиевым заводом» вроде как все в порядке, закрываться он не думает, вполне себе работает, но скорее вызывает некоторое раздражение тем, что по соображению экономии его построили сильно близко к городу. И это не комфортно. Но завод не мыслится как наследие, КрАЗ и сейчас актуален. С другой стороны, есть и закрывшиеся заводы, вокруг которых сгущаются какое-то размышления, и начинается формирование чего-то типа креативных кластеров. Это бывший завод фотопленки, телевизорный завод, но в ряду десятков заводов в Красноярске это не становится какой-то «точкой сборки города», с одной стороны, и с другой стороны не мыслится как какая-то большая городская повестка.

— Про Канск можете сказать пару слов? То есть, история закончилась, я правильно понимаю?

— С Канским фестивалем? Сложно сказать. Почему закончилась?

— Арт-объекты, которые там делались, перестали развиваться. Например, аэродром «Феникс» захирел... Может быть, у меня предвзятое отношение, то есть, история продолжается?

— Все-таки объекты, которые там делались — это некоторое разжигание отношения. Упоминавшийся уже Бертран Гослен, который в Красноярске у нас орудует, — он еще и в Канске с большим энтузиазмом орудует. По его рассказам, собственно, с «Фениксом» главным прорывом было то, чтобы заинтересовать созданием объектов современного искусства местных простых мужиков, крановщиков каких-нибудь, чтобы показать людям образ действия, что можно не сидеть и грустить в этом Канске, а нафигачить какого-то невероятного Феникса на этом аэродроме. Потом из него еще на следующий год что-нибудь сделать, а потом еще что-нибудь... Потому что у вас все для этого есть — кран у нас есть, давайте развлекаться. Это расшатывание поведения, расшатывание закрытого образа мышления в сторону более открытого и более проактивного. В этом плане там все произошло успешно и продолжает происходить. С точки зрения каких-то отдельных объектов... может они и приходят в упадок за ненадобностью, но они уже свою службу сослужили, и в Канске люди уже по другому думают и действуют.

not loaded

— Я понял, что в Красноярске есть такое достаточно герметичное сообщество художников, которое — мне очень понравилось слово — «акупунктурно» преображает город. А с точки зрения благоустройства города, давайте такое дурацкое слово употребим, в его преображении из промышленного в постиндустриальный они заинтересованы?

— Я бы сказал, что есть какая-то сеть сообществ, которая как-то на это действует. С каким-то достаточно большим количеством ядер. Не сказать, что это какое-то одно сообщество... ложа благоустроителей [смеется] в капюшонах, которая обсуждает, как они благоустроят этот город, — такого нет. Но, действительно, есть коммуникационная сеть и сеть личных знакомств, циркуляции информации, партнерств людей, которые так или иначе завязаны на более-менее современные повестки современного дизайна, экологических практик, каких-то новых проектных практик. Это достаточно разные люди, которые достаточно разными вещами занимаются, но можно сказать, что существует в городе некоторая постиндустриальная сцена, на которой действуют разные общественные организации, активисты, бизнесы. Иногда периодически даже заходят какие-то государственные структуры. Появляются какие-то экспериментальные бюджетные агенты перемен, что удивительно. Их конечно сильно меньше, чем третьего сектора и бизнеса, но плюс-минус, как бы с общей орбитой это есть, но нет каких-то общих мероприятий, все достаточно флюидное. Это все, я скажу, не так, как в Ижевске — там какое-то время работала Ассоциация развития города. Сейчас в Красноярске что-то подобное есть. Была попытка что-то запустить в прошлом году в том числе с нашим участием, но что-то, как-то, в какой-то момент мы немножко подрастеряли запал и не справились с ресурс-менеджментом этой истории. Но, тем не менее, есть такая сфера и сеть существующих потенциальных партнерств, которые то объединяются для какого-то проекта, то разбегаются… и это как-то работает.